Горобзор Уфа
Регистрация
Вход
Сегодня: +°C
Завтра: +°C
Главная ГОРНовости ГОРСправка Афиша Здоровье и спорт Работа
ГОРФото Статьи Блоги ГОРАвто Стиль жизни Конкурсы
Афиша

Ольга Власова: Не хочется, чтобы государство взяло благотворительность на короткий поводок

Виктория ЛЕВИНА

13.03.2013

 

Визитная карточка

Ольга Власова, директор благотворительного фонда «Наши дети». 

Образование: высшее, УТИС, менеджмент. 

Карьера: 10 лет в бизнесе, управленец, руководитель благотворительного фонда.

Семья: двое детей, сыну 19 лет, дочке 6 лет.

Характер: активность, склонность к перфекционизму.

 

– Кем вы мечтали быть в детстве?

– Помню, что хотела быть продавщицей мороженого, потом – парикмахером. 

– В каком возрасте вы впервые проявили самостоятельность?

– Наверное, во втором классе. Тогда моего папу посадили в тюрьму, и я осталась в семье за старшую. Моя семья была совсем обычной: папа – инженер, мама – экономист, плюс младшая сестра. Позже папу реабилитировали, но четыре года его с нами не было. Тогда и пришлось задуматься, чем я могу помочь своей семье.

– Почему вы выбрали менеджмент, когда пришло время получать образование?

– Из-за волшебного слова «маркетинг». Тогда никто не знал, что это такое. У меня была серебряная медаль, я окончила школу на пятерки. Серебряную дали только потому, что у меня было плохое поведение. Нам сказали, что наш курс будет экспериментальным, и мы туда пошли. В том числе и из любопытства. 

– Учеба оправдала ваши ожидания?

– В начале – нет. Мне казалось, что все слишком легко, что мы в школе это уже проходили (я училась в очень сильной школе). Но когда начались практические занятия, я почерпнула из них очень многое. После практики в страховой компании, а потом еще и на кожгалантерейной фабрике, я начала понимать, как делается бизнес. Получается, что мое образование складывалось больше из самостоятельной работы, нежели из прослушанных лекций. 

– А после учебы как складывалась ваша карьера?

– Я училась на управленца, и им же была всю жизнь – в совершенно разных сферах. В том числе и в фонде. Когда я начинала работать в бизнесе, на дворе были 90-е годы. Все выруливали, кто как мог, на работу было не устроиться. Кто имел смелость рисковать – уходили в частный бизнес. Еще когда я училась в школе, папа открыл свое ЧП (частное предприятие). Это был цех по изготовлению пластиковых изделий с помощью термопластавтоматов, я ему помогала – работала чернорабочей. Таким образом, я все время подрабатывала, с самого детства, так как жизнь тогда была тяжелой: сахар по талонам, носки по талонам, денег не хватало. Поступив в институт, я тоже работала, в том числе и по выходным. Торговала на рынке, даже таксистом поработала. Для женщины это очень тяжелая работа. Так как я занималась спортивным ориентированием, мне удавалось не только самой всегда быстро отыскивать нужный адрес, но и объяснять всем остальным, как куда проехать. Меня даже хотели сделать бригадиром, но долго я там не задержалась, это была временная работа, ведь нужны были деньги. Через несколько месяцев я ушла. Работать сутками для женщины тяжело. У мужчин все по-другому: они пришли, их жены покормили, и они спать легли. А когда у тебя дома дети, то такой возможности нет. Так что я закономерно пришла к тому, что открыла собственное дело. У меня было две собственные фирмы. Впрочем, позже мне довелось поработать и управленцем: начальником сбыта в дистрибьюторской компании. 

– А как вы пришли к благотворительности?

– Когда я находилась в декретном отпуске, то познакомилась с людьми на уфимских «мамских» форумах. Я и до этого немного волонтерила, ходила в детский дом, помогала детям-сиротам, так что эта деятельность была мне чуть-чуть знакома. И вот, когда я сидела с ребенком дома, кто-то из моих друзей по форуму увидел в больнице отказных детей. Мы решили им помогать. Приходили несколько раз в одну больницу, потом нас послали в другую, третью… Через некоторое время у нас организовалась инициативная группа волонтеров – мам в декрете, которые порядка тридцати детей в разных больницах Уфы обеспечивали тем, что им необходимо. Поначалу свою дочку я брала с собой, а потом был и такой период, когда я наняла нянечку и платила ей деньги за то, чтобы она сидела с моей дочкой, а сама тем временем ездила по волонтерским делам. У меня такой склад характера: мне трудно три года сидеть дома в декрете с плюшками и кастрюльками, от этого у меня начинается депрессия. Так что не только я помогала – волонтерский труд помогал и мне. 

– Как образовался фонд «Наши дети»?

– Когда у меня закончился декретный отпуск и надо было выходить на работу, мы, вместе с девушками, с которыми этим всем занимались, советовались, думали, что и как сделать, чтобы наше дело не заглохло. Все сошлись в одном: «Оль, если ты выйдешь на работу, все развалится и никто этим заниматься не будет!». Было очень жалко бросать наше начинание, ведь на то время у нас уже было многое наработано. Был юридически оформлен фонд, мы работали в очень насыщенном режиме, хоть еще и не было офиса – мы встречались в кафе или списывались на форуме. У нас уже было несколько подопечных больниц, новая программа – «Лечение детей», уже образовалась очередь из детей, которым нужна была помощь. И если бы я вышла на работу, все это пришлось бы бросить. И я решила уволиться. Это было трудное решение для меня, потому что я во много раз потеряла в зарплате. Но я для себя нашла плюс в том, что у меня появился свободный график. Все-таки, с маленьким ребенком это очень важно. Это было 4 года назад. 

– Какие у вашего фонда есть особенности?

– Мы ушли от «кустарной» волонтерской деятельности, изучили много литературы, ездили на обучение, сейчас регулярно перенимаем опыт других фондов, стараемся работать именно как профессионалы. Исходя не из эмоций, а из результативности и эффективности оказываемой помощи. 

– Как отличить дилетантскую благотворительность от профессиональной?

– Представим, что есть группа неравнодушных девушек, которым хочется сделать какое-нибудь доброе дело. Исходя из эмоций, они думают: «бедные сиротки, надо провести для них праздник». Эти девушки устраивают праздник в детском доме, получают заряд положительных эмоций и считают, что они сделали доброе дело. Профессионалы же сначала смотрят: нужно ли детям именно это, изменит ли это к лучшему их жизнь. Действительно ли в данном конкретном случае нужен именно праздник? То есть они исходят не из того, как получить удовольствие от собственной доброты, а из того, нужно ли это конкретным детям. Профессионализм заключается в том, чтобы оценить эффективность собственных действий. Если ты понимаешь, что в этот детский дом к Новому году уже пришло несколько спонсоров и уже провело несколько «елок», а каждому ребенку подарили по несколько сладких подарков, то твоя очередная «елка» – это на самом деле ноль. И не стоит ради этого тратить время, силы, эмоции и так далее. Лучше найти то место, где нет ни одного подарка, ни одного спонсора – но для этого нужно потратить время, пораскинуть умом, может быть, посоветоваться с профессионалами. Если ты общаешься с директорами детских домов, с чиновниками, которые этим занимаются, с другими фондами, с крупными благотворителями, думаешь, анализируешь, то тогда понимаешь, как действовать эффективно. Может быть, ваше «эффективно» не будет таким красивым, например, не будет праздника, а будет какая-то самая обыденная работа (например, собрать деньги и купить кровати), но зато это будет полезнее. 

– Кроме того, порой волонтеры, проводящие по несколько акций в том или ином детдоме, могут не задумываться, что они исчезают из жизни детей тогда, когда те их успевают полюбить…

– Да, и это тоже. Чтобы этого избежать, необходимы консультации с психологом. Он учит, как сделать так, чтобы ребенок не подумал, что его заберут домой. Как сделать так, чтобы он к тебе не привыкал (если ты заведомо не будешь принимать участие в его судьбе долгое время). Или как сделать так, чтобы ты, когда приходишь к детям-сиротам или тяжелобольным детям, не начинала там плакать от жалости, а принесла им пользу. 

– Каково отношение общества к благотворительности по вашим наблюдениям?

– В обществе много стереотипов. В целом, люди у нас неграмотны в отношении благотворительности. Многие действуют, исходя из стереотипов, разово. Но благотворительность – как зарядка: если сделать один раз, пользы не будет. Когда люди один раз куда-то дали деньги, это может быть совершенно неэффективно, потому что они не знают: куда? Действительно ли это нужно? А нет ли другого места (дела, программы), где эти деньги нужнее? Как эти деньги проконтролировать и надо ли контролировать? Не обман ли это? А когда занятия благотворительностью систематичны, человек находит свою правильную дорогу, и все его вложения – финансовые, эмоциональные, временные – стопроцентно используются по назначению. 

– Насколько я знаю, многие детские дома, расположенные в «удачных» местах (например, в крупном городе), имеют своих спонсоров и не так сильно нуждаются материально, как те, что расположены где-то на отшибе… И можно сказать, что в благополучных детских домах дети гораздо больше нуждаются не в матпомощи, а в правильных программах социализации? 

– Если упрощенно, то это действительно так. Сейчас многие благотворительные и волонтерские организации говорят о том, что многое в системе воспитания и дальнейшего устройства детей-сирот делается неправильно, в детях воспитывается потребительское, неграмотное отношение к реальной жизни. Иные действия приносят не столько пользу, сколько даже вред. У них закрепляется привычка получать что-то просто так только за то, что они – сироты. Ребята выходят из детского дома и думают, что так будет и дальше: стоит им сказать «я – сирота», и мир все тебе за это даст. Они не учатся быть благодарными, принимать решения, не понимают, что для того, чтобы получить результат, надо на него работать. Потратить время, силы, преодолеть себя, потерпеть. То есть тому, чему учатся дети в обычных семьях. 

– А как их этому учить?

– Нужно менять систему. Но благотворители сделать этого не могут, это может сделать только государство. Дети в детских домах не моют полы, даже тарелки за собой не убирают. Есть дети, которые не знают, как выглядит целое яйцо. Когда им говоришь: нарисуй яйцо, они рисуют половинку разрезанного вареного яйца. Когда они выходят из детского дома, то не знают элементарных вещей: как добраться из одной части города в другую, как заплатить за электричество, как сделать так, чтобы стипендии хватило до следующего месяца. Получив свои первые деньги, они начинают покупать себе игрушки, телефоны, чипсы и прочее, словом, вещи далеко не первой необходимости, а потом сидят без еды. Они не научены элементарным вещам: принимать решения, брать ответственность за себя и так далее. Так что, если говорить о детдомовских детях, то недостаток социализации – основная проблема. А до сих пор, еще с 90-х годов, тянется: благотворительность – это купить конфеты или колготки сиротке. Да, иногда нужна помощь и колготками. Это – текущие, нормальные проблемы, их тоже нужно решать. Но это не основная и не главная помощь, которая им необходима. 

– Чем занимается фонд «Наши дети»?

– Основная и самая затратная программа нашего фонда – это программа «Лечение детей». Мы собираем средства на оплату дорогостоящего лечения тяжелобольных детей. Это могут быть любые заболевания, лечение которых требует больших денег и которое нельзя получить бесплатно за счет государства. Оплата доноров костного мозга для онкобольных, лечение пороков сердца, какие-то дорогостоящие лекарства, которые не входят в список бесплатных. Хочется рассказать о детях с ДЦП – они не охвачены гособеспечением. Таких детей очень много, а курсы лечения весьма длительны. Государственные программы лечения ДЦП в России направлены просто на поддержание жизни таких ребят, их текущего состояния. Философия буквально такая: ДЦП – это навсегда, это инвалид, и ничего с этим не поделаешь, нужно просто стремиться к тому, чтобы ему было не так больно, пытаться продлить ему жизнь. Никто не хочет реабилитировать таких детей, сделать из них здоровых людей – чтобы неходячий ходил, не умеющий управляться с ложкой мог это делать и так далее. Этих целей перед собой государственная система лечения не ставит. И те родители, которые хотят добиться для своих детей лучшей жизни, делают это за свой счет. А это очень трудно. Нужно несколько раз в год, несколько лет, возможно – вплоть до совершеннолетия идти к цели маленькими, незаметными шажками. Но это возможно. И таких примеров много – люди с ДЦП ходят, заводят семьи, работают, то есть они социализированы, не являются инвалидами. Они живут обычной жизнью. Один из самых популярных примеров – наш земляк Сергей Кутергин, он недавно женился. Нужно убирать инвалидность не только физическую, но и на уровне мышления. 

– Есть ли сравнительная статистика улучшения состояния у детей с ДЦП в России и Европе?

– Вы знаете, в европейских странах в принципе нет таких тяжелых случаев, как у нас. Детей с этим диагнозом лечат в первый же год их жизни. Да и в Китае лечение ДЦП организовано очень хорошо. Если им привозят лежачих трехлетних детей, они смотрят на них с потрясением… Либо сразу понимают, что эти ребята – из России. У них, если ребенок родился с диагнозом ДЦП, его в первый же год интенсивно лечат: лечебной гимнастикой, иглоукалыванием, массажами, препаратами, травами и так далее. И через год малыши становятся такими же, как все дети. То же самое – и в Европе. Одна из наших подопечных поехала в Англию. Реакция была на грани шока: «Как, у вас пятилетний ребенок, и ему ни разу не делали МРТ?». Там ей провели эту процедуру, увидели нужную точку и поняли, где проблема – к слову, совсем не то, о чем пять лет говорили российские врачи и от чего, соответственно, лечили. И неходячий пятилетний ребенок за два месяца нахождения в Англии начал ходить. Во всем мире лечение ДЦП продвинулось очень далеко, оно настроено на реабилитацию. Ребенок должен ходить, должен сам есть, должен быть социализирован, уметь общаться с людьми. Подростки с ДЦП в той же Англии ходят на дискотеку, и никто там на них пальцем не показывает. Если даже на коляске – пожалуйста, под это подогнана вся инфраструктура европейских городов. И отношения к ним как к калекам – какого-то жалостливого – там тоже нет. Если у инвалида что-то упало, то там не бросятся сразу ему помогать, так как он должен уметь это сам. Если он не научится этому, то, оказавшись один в сложной ситуации, он не сможет себе помочь. Наоборот, считается, что такие люди должны развивать в себе волю, стремление к победе, преодолевать свою болезнь. Не зря за рубежом так популярны Паралимпийские игры. Очень многих детей с ДЦП мы сейчас отправляем лечиться в Китай. И их родители постоянно слышат такие вопросы: «Где вы их держите? Откуда вы их таких привозите?». 

– Расскажите о вашей работе с детьми-отказниками.

– Отказные дети – еще одна важная программа нашего фонда, именно та, с которой он и начал свое существование. Это не только малыши, от которых отказались матери, но и дети, оставшиеся без попечения родителей по разным причинам: ребенок может быть найден на улице, изъят из семьи (допустим, идет процесс лишения родительских прав). После 4 лет такие дети поступают в приюты, а до четырех – вот такой есть «провал» в законодательстве, – они поступают в больницы и находятся там до определения их статуса. В среднем такие дети примерно около месяца находятся в больнице. Они как бы ничьи. Так и возникло название нашего фонда – это были ничьи дети, а мы сказали, что они наши, всех нас, нашего общества. 

Итак, мамы за этими малышами уже не смотрят и не обеспечивают их. Государство тоже еще не обеспечивает, потому что на них еще не собраны документы. То есть, чтобы их записать в государственную систему, нужно провести какие-то юридические процедуры и так далее. И у этих малышей ничего нет, кроме «койко-места» в отделении больницы, питания и, если нужно, лечения. Но, как вы понимаете, понадобиться им может много чего: одежда, лекарства, особое питание, игрушки, манеж, обогреватель… Даже поиграть с ними некому – отдельного персонала для них тоже не предусмотрено. Сердобольные уборщицы или медсестры заходят к ним, кормят. Но на большее у них нет времени, они же находятся на работе. Раньше такие дети могли жить в больнице годами. Буквально – как побирушка: какая-нибудь мамочка дала ему игрушку, кто-то принес памперсы или пеленки. Сейчас, конечно, их положение уже не так страшно. 

– А что изменилось?

– Сейчас за права таких детей взялись органы опеки, построили четкую систему работы. Как только в больнице появляется такой ребенок, идет звонок в управление опеки, оттуда выезжает специалист и составляет план действий конкретно по каждому ребенку. Если отказной ребенок – один план действий, если мать убежала, не оставила письменного отказа – другой. Теперь «отказники» в больницах больше месяца не задерживаются, если только это не нужно по медицинским показаниям. Раньше же могли жить и по два года. Мы их обеспечиваем материально, теми же памперсами, средствами гигиены, если надо – одеждой, игрушками, специальным питанием, какой-то элементарной мебелью, наши волонтеры разрисовали стены палаты, в которой они содержатся, чтобы у детишек была хоть какая-то эмоциональная среда. Сейчас мы оплачиваем нянь. У нас есть сотрудницы фонда, которые ходят в больницу и целый день проводят с этими детьми: кормят, переодевают, играют, читают книжки. Их зарплата оплачивается за счет собранных благотворительных средств. Кроме того, к детям ходят волонтеры. Они проводят разные игры, помогают няням, так как на одну няню часто бывает до восьми грудных детей. Вообще, у нас есть множество разных программ и проектов, в том числе – центр по работе с волонтерами, узнать о которых можно на нашем сайте.  

Отдельно хотелось бы рассказать об одном учреждении. Когда к нам приходит какой-нибудь благотворитель и говорит: мы хотим помочь детскому дому, то мы рассказываем ему о противотуберкулезном детском санатории (не путайте с диспансером), которому очень нужна помощь. Это – профилактическое учреждение, естественно, туберкулезом там никто не болеет, заразных детей там нет. Он находится за бывшей вертолетной площадкой, возле глазного центра. Это очень скромное, незаметное учреждение, которое делает огромнейшую работу. И помощь им очень нужна, они берут все, что предлагают благотворители, в том числе и б/у. Туда со всей республики привозят детей из приютов, из детских домов, только не уфимских, а районных. Там дети получают физиопроцедуры, ЛФК, лечебные настои, дышат кислородом и так далее. И туда – просто так сложилась практика – районные педиатры направляют детей из неблагополучных семей или детдомов – откормиться и отлежаться. Таким образом, 70-80% всех маленьких пациентов – это дети из дальних детдомов, приютов или неблагополучных семей. Всего единовременно в санатории находится около 150 детей дошкольного возраста от 3 до 7 лет (школьники направляются в санаторий в Алкино). Их, бывает, привозят и с педикулезом, и в резиновых сапогах на босу ногу, и без сменного белья. Один раз нам позвонили сотрудники этого санатория и говорят: привезли двух мальчиков, мы все с них сняли и сожгли, потому что все во вшах, обрили их налысо. Привезите нам хоть что-нибудь на них, одеть не во что. Так как санаторий – медучреждение, у них нет бюджета на вещи, которые не относятся к медицине. Им не выделено финансирования даже на элементарное: фломастеры, бумагу, книжки, уж не говоря о том, чтобы обеспечить работу музыкального кабинета и тому подобного. Нет денег на игрушки, стульчики, кроватки, памперсы, одежду, стиральную машинку, которая, кстати, очень бы не помешала. Вот такое учреждение находится у нас в центре города. При этом какие-то детдома уже даже излишне засыпают подарками, а туда никто не идет. Поэтому при каждом удобном случае мы рассказываем о них.

– Как вы отнеслись к так называемому Закону Димы Яковлева?

– Отрицательно. Я была в шоке от него. Я не понимаю, что за люди находятся в Думе и как они могут спокойно спать. Как они приходят домой и смотрят в глаза своим детям. Детей продали за какие-то политические амбиции. Они оправдываются: мы будем развивать институт социализации детей-сирот в нашей стране. Так сначала надо его развить, создать, а когда эта система будет отлажена (и это должно касаться не просто сирот, а сирот-инвалидов в том числе!), когда в нашей стране вообще будут адекватно относиться к любым инвалидам, вот тогда только можно будет сказать: у нас и так все хорошо, нам не требуются усыновители. А сейчас ситуация похожа на следующее: «я на тебя обиделся и поэтому отрежу себе руку». 

– Так не значит ли это, что рука в этом случае – не своя?

– Своя. Просто депутаты живут в каком-то другом мире, а страна – она находится где-то далеко от них. И, мне кажется, они настолько оторваны от нашей всеобщей реальности, что для них – это какие-то «гипотетические» дети, существующие на бумажке в виде статистики. Поэтому можно ими вот так распоряжаться. Поэтому и можно так сказать: вот сейчас примем закон, а наверстаем потом. Поэтому и отношение к ним как к деньгам: пусть в этом месяце у нас будет убыток, зато в следующем – выйдем на прибыль. Но с живыми детьми так не получается. Если в этом году умрет несколько детей, то в будущем этого уже не наверстаешь. 

– Какое будущее у благотворительности в нашей стране?

– Проблем, конечно, много. Как я понимаю, государство хочет прибрать к рукам и благотворительность, посадить ее на «короткий поводок». Сейчас государство под видом развития гражданского общества уже второй год выделяет из бюджета огромные суммы на раздачу грантов некоммерческим организациям. Я вижу вот какой подвох: получая несколько лет деньги от государства на свое содержание, НКО разучатся привлекать благотворителей, собирать пожертвования и станут зависимыми от государственных грантов. И, соответственно, начнут действовать так, чтобы не лишиться этих денег, а именно – делать то, что скажет государство и не делать того, что государство не одобряет. И на выходе получится такая же «ручная» благотворительность, как и наши «ручные» депутаты, принимающие законы по указке сверху. Такая перспектива очень страшна. С другой стороны, мне кажется, сейчас люди стали более сознательными, больше стало тех, кто считает необходимым помогать другим. Раньше у людей была такая психология: за все отвечает государство. Если видим ребенка без штанов – эту проблему должен решить Путин. Такая «овечья» позиция преобладала в обществе довольно долгое время. Сейчас все больше людей разделяет позицию личной ответственности. Теперь они не просто рассуждают о политике, а идут и делают какие-то конкретные вещи, влияющие на качество жизни – как их личной, так и общества в целом. 

 

Блиц

Любимый стиль в одежде – casual.

Любимый фильм – Форест Гамп.

Любимая еда – орехи, жареные баклажаны. 

Любимый праздник – День рождения.

Не забывайте подписываться на нашу группу ВКонтакте!

 

Ещё статьи из рубрики:
 
Ваши комментарии
0
Мансурова А.Г. 27.04.2015 22:43 Ответить
В 2008 году фонд "Наши дети" помог детям, больным первичным иммунодефицитом ( это не СПИД). Наша семья бесконечно благодарна Ольге Власовой и всему фонду за оказанную помощь. То, что делает фонд, не подлежит оценке, поскольку нет цены у такой помощи- она бесценна. Замечательно, что не чиновники организовали этот фонд, а люди с высокой гражданской позицией. Так держать, Ольга! Да поможет Вам Всевышний!
Комментарий:

Комментарии, написанные заглавными буквами, содержащие заведомо ложную информацию, грубые и нецензурные выражения, оскорбления, а также призывы и высказывания, нарушающие действующее законодательство РФ, будут удалены.